Сегодня опять навестил Серёжку Брикульского в госпитале.
  Перед самым моим приходом он снова «отрубился» - потерял сознание, упал… медсёстры, соседи привели его в чувство, уложили в кровать. Поэтому я застал его лежащим в постели, заботливо укрытым по самый нос, а поверх одеяла, несмотря на то, что в палате довольно тепло, ещё и две куртки наброшены. Знобит Серёжку, руки дрожат мелкой дрожью, говорит с трудом.
  В коридоре перед палатой меня встретил Витёк, парнишка которого я видел раньше в неврологии, в прежние мои посещения Серёжки, когда они лежали в одной в палате. Он и рассказал мне, что Серёжка снова «упал» и что он, наверное, переволновался и что ему волноваться вообще нельзя.
  Спасибо тебе, Витёк, что ты понимаешь Серёжку, что сам волнуешься за него, что помогаешь ему и готов по любой просьбе, по первому слову Серёжки сбегать в магазин, к телефону-автомату, чтобы позвонить мне, либо оказать любую другую услугу своему другу. Удивительно, как своим пятнадцатилетним умом и сознанием ты смог так понять сорокаоднолетнего человека с искорёженной душой, ломаной-переломаной
судьбой и так привязаться к нему.
  Знаю я что можно и чего нельзя Серёжке. Может ему уже и жить нельзя, потому, что за свои сорок с небольшим, он их, жизней, уже несколько прожил, и все такие разные. И смерть он пережил, и тоже не одну, поэтому-то и остался от него и не человек вовсе, а часть человека, весом в пятьдесят с небольшим килограммов от прежних семидесяти.
 Нет, руки-ноги на месте, и голова вроде цела, глаза, уши на месте, и ходит и говорит и рассуждает здраво, а чего-то в человеке нет, не хватает.
  Сам он горько шутит, что ему уже давно на Дубоссарском кладбище прогулы ставят. И не так физические боли мучат парня, как болит его душа, разорванная между теми жизнями, которые довелось ему прожить.
  Первая, это та, которую тебе Витёк прожить не удалось, потому, что ты ровесник нашей Приднестровской Молдавской Республики и живёшь ты с ней одной судьбой, одной жизнью, и дай тебе Бог прожить эту жизнь счастливо.
  А мы с Серёжкой, да и все кто постарше тебя, прожили уже одну жизнь в великой, гордой и могучей стране, в которой и школа с институтом были бесплатным, и шприцы с лекарствами не надо было в больнице покупать, и работа была для всех, дома с дорогами строились, бензин по четыре копейки, и наши
фрукты-овощи по всей стране великой отправлялись, ещё и грузовые самолёты за ними в очередь стояли, и много ещё чего такого, что для тебя теперь сказкой-небылицей кажется. Да и для нас многих со временем тоже.
  Потом у Сережки была ещё одна жизнь – Афган. Если кто-то не верит мне, что год или полтора тогда в Афганистане – это целая жизнь, пусть пойдёт и спросит об этом любого «афганца».
  Я думаю, он получит ответ по полной программе, особенно если нарвётся на кого-нибудь, кто, к примеру «ходил в Панджерку», или «стоял на Саланге». Там порой не годами, а одним - двумя боями жизнь мерялась.
И часто обрывалась.
  Кому-то из ребят, кто были слева или справа – не повезло. А Серёжке удалось выжить, только ранен был да контужен, а через смерть перешагнул. Так и перешёл рубеж ещё одной жизни, только душа надломилась:
занозой в ней сидит болячка, боль душевная, что живёшь вроде как бы в долг, за тех ребят, которые были слева или справа, кто улетел в «Черном тюльпане», а кто так и зарыт где-то там в Афгане.
  Кому-то одного этого уже хватило сполна. Кто-то так и не смог выйти из «афганского пике», кто-то, наоборот, поймал свою волну, сумел устроиться, пригреться и всё забыть, но таких единицы.
  Серёжке в этом плане повезло меньше других. Не успел вернуться из огня, осмотреться, «огражданиться», как смотришь, вот оно тебе и полымя. Как раз в это время Мишка «меченый» затеял горбатую перестройку с новым мЫшлением, с «возрождением национального самосознания».
  И стал враз Серёжка не защитником интересов страны за её рубежами, а жертвой ошибки и даже, агрессором. Вдобавок ко всему в родной Молдавии и в родных Дубоссарах он стал «оккупантом», «русской свиньёй», «не титульным» и т.д., и т.п., и вообще не вторым даже, а третьим каким-то сортом, и один ему маршрут – «чемодан-вокзал-россия».
  Это уже возрождённое национальное самосознание «титульной нации» обрело черты гнусной физиономии национализма, с наростами махрового фашизма обыкновенного. даже быстренько памятник Антонеску в
одном из молдавских сёл сляпали возрождённые националисты.
  А одна титульная бабёнка, неизвестно с кем нагулявшая кучу детей, решила даже самого Штефана Великого подкорректировать в чистоте кровной, и дабы не осквернялся он отношениями со своей русской женой, решила повенчаться с ним законным браком. Ничего, что давно сотлели в могиле его останки, хватило для венчания и каменного памятника покойному Господарю. Нашлись и фата для венчания, и кольца, нашёлся и поп, свершивший такое святотатство, проведший «молодую» вкруг памятника и трижды стукнувший обручальным кольцом по нему. Свершилось! Сейчас шутят, что в Румынии, куда эта особа перебралась, от этого брака у неё появился законнорожденный булыжник, титульной нации.
 Было бы это смешно, если бы не было так грустно. Ведь весь этот бред был возведен в ранг государственной, то бишь национальной политики. И вот уже в центре Кишинёва забивают насмерть Диму Матюшина только за то, что в присутствии «титульных» он осмелился со своей девушкой заговорить
по-русски.
 Не по душе это Серёжке, привык он и в школе, и на работе быть равным со всеми, а особенно привык он к этому там, в Афгане, где пуля или осколок били не по паспорту-национальности, а по живому телу, и где
друг друга прикрывали от огня, от него спасали и из него же вытаскивали, не рассматривая цвета волос, глаз, не спрашивая о национальности или о знании языка.
  Большей частью вообще ничего не спрашивали, только просили – «потерпи, браток».
  А тут и в родных Дубоссарах кровь пролилась – пришли «титульные» с правого берега и расстреляли безоружных людей.
  Ребята погибли: Володя Готка, Валера Мицул, Олежка Гелетюк. Володя с Валерой постарше за тридцать обоим, а Олежка вообще пацан девятнадцатилетний.
  Вот и началась следующая жизнь у Серёжки. Опять кто-то слева, кто-то справа полегли, а Серёжкина пуля мимо прошла. Разница только в том, что не в Афгане эти пули просвистели, а в родных Дубоссарах, и не «духи» били с гор, ущелий и кишлаков своих, а с той, с правой стороны Днестра, с Бесарабии «бесы», пришли наводить «конституционный порядок» в Серёжкином городе, дворе, доме.
  Прошла, пролетела мимо пуля, да петля настигла.
  За то, что стал Серёжка гвардейцем – поступил в Республиканскую Гвардию Приднестровской Молдавской Республики, стал в ряды активных бойцов против мракобесия, защитником своего дома, города, Приднестровья, подстерегли Серёжку фашиствующие молодчики. Выловили, затащили в лесополосу и стали гурьбой бить, пытать. Сигаретами жгли лоб, лицо, глаза хотели выколоть, да решили – пусть увидит собственную смерть. Скрутили верёвку, набросили петлю на шею и повесили парня тут же в лесополосе на первом попавшемся суку.
  Вот тут-то и конец очередной жизни Серёжкиной.
 Ан нет: то ли руки у палачей дрожали от страха за своё чёрное дело, то ли опыта ещё не набрались, не поднаторели на казнях да убийствах нас третьесортных, но в спешке не углядели, что кусок воротника от
куртки попал под петлю-удавку. А тут как назло (или на счастье) машина какая-то подъехала. Дёрнули палачи с места преступления. А верёвка возьми, да и оборвись.
  Вот и выпала опять Серёжке новая жизнь. Пришёл в себя, добрался к своим. Срочно положили в больницу, да куда там, и трёх дней не пробыв в той больнице, сбежал Серёжка. Первого марта девяносто второго года началась война, и началась не в далёком крае, а у Серёжкиного дома – где же тут по больницам валяться. Как ни гнал его долой комбат, а всё же добился своего Серёжка, получил автомат и в родную разведроту к своему командиру «Гоше» - Серёже Гавришу.
  В ту пору, в первой половине марта, активных боестолкновений по всей линии фронта еще, по сути, не было, хотя был уже и бой в Кочиерах, в расположении полка гражданской защиты, захваченного опоновцами, были постоянные обстрелы, особенно в районе плотины, моста, были и погибшие.
  Активные бои начались с четырнадцатого марта, и как раз в этот день мне пришлось ещё ближе познакомиться с Серёжкой. Так близко, что когда опять и жизнь и смерть на четверых, и кто слева, а кто справа – только судьба решает.
  Ранним утром выехали мы на позиции на БРДМе. Водителем был Иван Рогоза, Серёжка Брикульский у башенного пулемёта, я и ещё один гвардеец с нами. У Серёжки на лице ещё не зажили язвы от ожогов сигаретами, рана от удавки на шее перемотана бинтами, но вид боевой. Помню ещё, что мы тогда
незлобиво подшучивали над Серёжкой по этому поводу, и он также незлобиво отшучивался, но уже тогда, где-то в глубине глаз у парня я заметил глубокий омут и внутренне содрогнулся от того пережитого им, что полыхнуло на меня из этого омута.
 Не успел я поразмыслить над своим впечатлением, как Серёжка крикнул – «Командир, противник справа!» и я, мельком заметив справа группу залегших ОПОНовцев и приподнявшегося для стрельбы гранатомётчика,
скомандовал «Огонь!». Первой же очередью Серёжка снял гранатомётчика, и стал методично короткими очередями лупить по остальной группе.
 Теперь я иногда думаю, что было бы, не сними тогда Серёжка этого гранатомётчика? Просто-напросто, через какое-то мгновение, продырявленная алюминиевая консервная банка под названием «БРДМ-РХ» с паштетом из нас четверых катилась бы под уклон, аж до самого консервного завода, где к тому времени уже
был с десяток БТРов противника, была оборудована хорошо укреплённая позиция, с которой вел по нам огонь из КПВТ специально присланный из Румынии инструктор по этому виду вооружения по кличке «Солист». Надо сказать, что в своем деле он поднаторел и был большим любителем вести огонь одиночными выстрелами, особенно по живым «мишеням».
  На совести этого гада Юра Бойцов, которого он убил 20 мая таким вот одиночным выстрелом с правого берега в районе плотины, другие наши ребята. В конце концов, получил и он свою пулю в живот, а тогда,
четырнадцатого марта под Кошницей он лупил из КПВТ по нашему БРДМу и, попал таки. Разрывными пулями пробило корпус, ранило водителя Ивана Рогозу и меня, а остальных не зацепило. Перевязав водителя, связавшись с КП, я остался на позиции, где из меня гвоздём выковырнули осколки и перевязали раны, а Серёжка на БРДМ убыл с раненым в тыл.
  Так что опять старая с косой проскочила мимо, а очередная Серёжкина жизнь продолжалась. Были в ней бои и жаркие и не очень, опять косило ребят и слева и справа, а Серёжке опять везло – где больше, где
меньше, но везло.
  Когда мы уже добивали войну, аккурат за месяц до её кончины, погиб Сережкин командир, тёзка Серёжа Гавриш. Не только Серёжка, все ребята любили «Гошу».
  Открытый парень, решительный, смелый, иногда до отчаянности, однако расчётливый, грамотный командир, в котором была, как говорят, настоящая «военная косточка». Жить бы да жить ему, ан нет, не судьба. Осталось двое сыновей, один из которых сейчас уже офицер, заменил в строю своего отца.
  Порой вспоминаешь погибших – все ребята лучшие из лучших, и думаешь, ну почему именно их господь
забрал к себе, а не тех тварей, которые сейчас приспособились и не просто коптят небо, а стараются как можно больше урвать себе, в том числе и от Серёжки? Ну, об этом позже, хотя это тоже зарубки-рубцы
на душе, да ещё какие.
  А пока о жизни, о следующей жизни Серёжкиной, которая началась после войны девяносто второго.
  Ждали мы этой жизни новой послевоенной, надеялись на неё, мечты и планы строили. Отдохнуть хотелось и телом и душой, отойти от гари и крови. Отдохнули! Да так отдохнули, что для некоторых ребят, да и для Серёжки в том числе, так до сих пор работы и не нашлось. Отдыхай, сколько влезет!
  Те, которые во время войны отсиживались в Одессе, в Кишинёве, в Москве и по другим городам и весям, да и здесь, за нашей спиной, времени зря не теряли. Кто палаточку - точку торговую соорудил, кто ещё какой
торговый, либо иной бизнес раскрутил. Были, к примеру, и такие, которые умудрялись ещё во время войны «толкнуть» Молдове горючее, которое присылали нам по «гуманитарке» из России. И что удивительно, многие из них имеют статус защитников, удостоверения соответствующие приобрели. Когда таким говоришь, что они в том девяносто втором за границей отсиживались, они отвечают что они там денно и нощно правду о нас доносили, да к тому же надо ведь было кому-то заменить тамошних добровольцев, которые ухали в Приднестровье помогать нам с оружием в руках. А некоторые, которые в нашем тылу окопались, тоже о своём героизме твердят, дескать, трудно было им торговать, да ещё порой и хлеба не хватало, так что приходилось масло на печенье намазывать, чтобы колбасы кусок съесть. Это бабушки-старушки, да работящий люд последнее несли на наши позиции, поддерживали, чем могли и как могли. А те, «перестроившиеся» и приспособившиеся уже тогда свои капиталы копили, планы строили, а теперь потихоньку, тихой сапой, уже становились хозяевами жизни. И не нужен им был Серёжка и десятки других таких же, как он ребят, которые смерти в глаза смотрели не раз и ничего и никого не боялись, так как отбоялись уже давно, ещё в тех прошлых своих жизнях, да и этой не особенно-то и дорожили, потому как считали, что и так в долг живут, доживают жизни за тех ребят, которые были слева и справа в боевом строю, да так в тех прошлых жизнях и остались, оставив нам жить за них.
  Что-то опять я не о том.
 Тяжело и трудно живётся в этой последней жизни Серёжке. Работы нет, с женой всё больше ссоры да скандалы. А душа вся в занозах да ранах.
  А кто поймёт твою душу лучше таких же, как ты, прошедших и переживших с тобой все эти прошлые жизни-невзгоды и у кого душа, как и у тебя, болит и кровоточит. Вот и собираются ребята, всё больше по случаю – то у одного годовщина, который слева, то у другого, который справа. Посидят, повспоминают, а потом, как полагается: «Ну что, помянем?». И поминают, и изливают друг-другу душу за стаканом горькой. И вроде легче становится на душе той самой, да только не надолго оно, облегчение-то это. Дома опять скандалы до драки, ребята потихоньку уходят: кто уехал за границу (как-то трудно нашим не перестроенным мЫшлением понять, что Россия, Украина, Белоруссия, где у тебя живут родители, братья-сёстры и друзья, уже заграница), кто ещё как устроил свою жизнь последнюю, а кого и война догнала – таких тоже немало.
  Вроде как бы незаметно шевельнёт пальцами, уже лёжа в последнем своём бушлате – деревянном, очередной такой уходящий, дескать «живи пока, Серёжка, а мы тебя там, на кладбище подождём».
  Вот и стал потихоньку Серёжка попивать сам, в-одиночку. Жены уже нет – развелись, работы нет, здоровье совсем никудышное, благо хоть инвалидность (не без моей, правда, помощи) получил - вторую группу. Мама тоже болеет – с ногами проблемы. Кстати тоже надорвала себя в той прошлой жизни, активной была, в стороне не могла стоять. А что-то требовать сейчас для себя, так это и в голову не приходит. Мне звонила пару раз, так всё за Серёжку просит, плачет.
  Удалось положить Серёжку в госпиталь. Первый раз, когда я пришёл навестить его, удивился тому, как много в госпитале ребят, которых загнала туда война девяносто второго. Пока шёл, только и слышал
«Здравия желаю, товарищ генерал! Вы меня помните?». Помним, помним, только плохо помним! И с каждым годом всё хуже. То ли ждём какого-нибудь юбилея, то ли надо нам уж очень сильно по башке стукнуть, чтобы она, память эта в нас проснулась.
  А Серёжке много и не надо – так по мелочам: шприцы, да капельницы, лекарства кое-какие, да подкормиться чем ни будь бы. А главное – внимание нужно, участие, поговорить по-человечески, в душу заглянуть, посочувствовать.  Да не обижать бы, ведь и так уже как ребёнок хилый да обидчивый. А ведь умудрились-то и здесь обидеть.
  В одно из посещений, когда Серёжка лежал в неврологии, беседовал я с медработниками, рассказал о необычной судьбе его, просил о немногом – о внимании, да о том, чтобы подольше полежал парень в больнице, небось не обеднеет наша Республика, за которую он жизни своей не жалел. А тут буквально через несколько дней звонит мне Витёк, что Серёжку выписывают и, так как он сам не сможет добраться домой в Дубоссары, надо ему сопровождающего.
  Позвонил я главврачу и попросил перевести Серёжку в терапию, пусть ещё немного полечится. Через пару дней перезвонил мне Серёжка, попросил придти поговорить дескать надо.
  И вот опять я у Серёжки. Лежит он в своей постели, ведёт свой рассказ. Тут же Витёк крутится – то свои пять копеек вставит – что-то уточнит, что-то дополнит, то заботливо одеяло Серёжке подоткнёт, то за
градусником сбегает, то ещё чем-нибудь поможет. У Витька какая-то болезнь такая, что после десяти-пятнадцати минут чтения у него зрение отключается совсем, а так нормальный паренёк, хотя из-за своей болезни, учиться совсем невмоготу.
 Чувствуется какая-то трогательная душевная близость между этими двумя такими разными людьми, да и оказывается, обижены они одной и той же обидой.
  Уже перед самой той нежданной выпиской из госпиталя пропал у Серёжки ножик дарёный, комбинированный с зажигалкой, а главное – часы, бати покойного память. Старые золоченые часы, браслет только-только сменил, вон старый ещё в тумбочке остался. Витёк тут же услужливо достал из тумбочки пакетик со старым браслетом, и мне тут же показали вместе, где он сломан, и почему пришлось его заменить. Пропало ещё кое-что. И у Витька тогда же случилась пропажа – исчез дарёный Серёжкой бумажник, денег в котором было немножко, да пин-карта, чтоб по телефону звонить. Невелика, в общем-то пропажа, да и бог бы с ней – обидно просто. Жаловались ребята, да куда там – им либо улыбаются в ответ, либо говорят, дескать, разве вы можете вон ту медсестру подозревать, если у неё муж погиб в Афгане. На что Серёжка резонно заметил, что он не виноват, что с того же Афгана живым вернулся. Пообещал Серёжка пожаловаться генералу, а ему в ответ, дескать, нам твой генерал никто.
  Вот этого то Серёжка понять никак не может – как это никто? Ведь в бою же и мысли нельзя было допустить, чтобы не только генерал, любой командир был никто. Ведь мы же вместе…, ведь мы же под пули…, ведь мы же на смерть…
  Может, Серёжка, всё может быть сейчас, потому, что те, о которых я говорил раньше, перестроившиеся и приспособившиеся, считают, что сейчас пришло их время, их жизнь настала. Сейчас они уютненько поустраивались в тёпленьких местах и кто по мелочам подворовывает – у тебя да у других убогих (чтоб оно у них в горле застряло), а кто и по-крупному гребёт, с размахом. Эти сидят повыше – в чиновничьих и депутатских креслах. У них и дворцы и иномарки крутые, а главное – психология у них уже тоже своя, от нашей отличная на все сто восемьдесят градусов. И суть её сводится к одному: деньги это всё, а
остальное – ничто. Нет, не все, конечно, но таких есть уже немало. Бог с ним, что они отменяют льготы участникам боевых действий, ничем их не заменяя. Мы понимаем, что республика не так уж богата, да к тому же ещё и блокада. В конце-концов не за льготы же мы воевали. Обидно другое, когда на сессии парламента,
в комитете или в чиновничьем кабинете тебя высокомерно просвещают, что сейчас рыночные отношения, и что если тебе, генерал, надо защищать республику, так давай плати, а не то отключим, не дадим, не поставим, не позволим и т.д., и т.п.
 Тут вот закон надо о военно-транспортной обязанности – на войне ведь не только люди, там ведь и машины нужны. Так такой крик поднялся, дескать, как смеет тут какой-то генерал покушаться на мою машину, на святая святых МОЮ частную собственность. Ну и что, что война? Платите, и воюйте. А мне моя машина нужна, чтобы вовремя дёрнуть снова в Одессу, кишинёв, Россию, либо ещё куда, подальше от вашей войны и от вашей республики. И детей своих мы в вашу армию не отдадим, там говорят дедовщина. Вот и превращается армия из всенародной, в рабоче-крестьянскую. А те, перестроившиеся да приспособившиеся, исповедуя принцип «деньги не пахнут», сажают детей и молодёжь на наркотики, спаивают и развращают их, а потом ищут дедовщину в армии, вроде бы не замечая, что сами уже заразили ею всё общество и растляют его своей новой психологией.
  А уж если, не дай Бог случится новая война, то на них надежды не будет, не пойдут они в бой. Серёжка пойдёт, идти не сможет – поползёт, пойдут и те, кто был с ним тогда, в далёком уже девяносто втором, кто
дожил, хоть без руки или без ноги, но станут в строй. Витёк тоже станет, хоть и пацан, хоть и со зрением плохо, а станет.
  Видно он уже заразился той заразой, что сидит в Серёжке и во многих из нас, участниках тех боевых действий и которая называется патриотизмом и справедливостью. И Гошины парни станут, и Вани Рогозы и
многие-многие другие, молодые и старые. И отстоим мы нашу землю, наш народ, чего бы это ни стоило. Вот только с тылами своими, да с приспособленцами-перевёртышами мы немного по-другому разберёмся.
  Сейчас вот настало время подготовки к очередным выборам в парламент. Засуетились перевёртыши да приспособленцы – кто рвётся пролезть в депутаты, кто боится потерять своё место, вот и забегали по избирательным округам да участкам. Снова будут скамейки ремонтировать, лампочки вставлять, пайки разносить и иным способом покупать голоса избирателей, убеждать их какие они умные да образованные, да как они за народ стоят. Благо, деньжат на эти цели подкопили малость, дипломов себе тоже накупили, да и прессу себе заимели или подкормили. Главное прорваться, а там уж свои предвыборные потери они с
лихвой вернут. Да ещё желательно не допустить в депутаты кандидатов от армии, а то эти военные и сами не воруют, так как не обучены этому в той своей, непонятной этим приспособленцам жизни, и им, глядишь, мешать будут. Потому надо какой-нибудь жареный фактик, пусть даже с душком, пусть на уровне домыслов, но раскрутить, да желательно в скандальной телепрограммке, да истеричек заказных несколько запустить, вот и готов ушат грязи на армию. А кто виноват? Конечно же, генералы да офицеры. Ату их!
  Отвлёкся я не по делу от Серёжкиных жизней, вернее от нынешней его нелёгкой жизни. А может и по делу? Может, кто из нынешних благодетелей прочтёт этот мой путаный рассказ, да глядишь, и проникнется состраданием к парню. Может вместо пайков по дворам да скамеек, заглянет в отделение госпиталя. На
втором этаже его палата, почти в конце коридора справа.
  Знаю, Наташа Пастухова (ныне уже Васильева) придёт к Серёжке, может вместе с мужем своим Андрюхой. Позвонил я им, сказал, что он в госпитале. Оба они воевали, оба знают, что такое боевое братство.
  Кто-то, прочитав мой рассказ, скажет, что нечего возиться с такими. Руки-ноги есть, работать надо, а не раскисать, да пьянствовать. Интересно, что бы такой критик сказал, если бы в него немножко постреляли, да так, чтобы рядом несколько близких погибли, а потом его повесили бы немножко, а потом выбросили бы на улицу?
  Прав или не прав Серёжка в каждой своей жизни об этом судить только ему самому, да может быть немножко нам, тем, кто был с ним рядом в его жизнях. А всем остальным надо отдавать ему долг, ему и всем тем, которые не жалели своих жизней, за то, чтоб жили мы.
   … Бежит время. К сожалению, оно неумолимо, особенно к тем, кому по разным причинам доводится прожить несколько жизней .…
  Вот пришёл черёд и для Серёжки упокоить, наконец-то, свою душу там, среди своих ребят, которые выбыли из строя раньше, и по его же словам, уже давно заждались его. В горячую пору, в самый разгар боевой
подготовки, получил я известие, что помер Сергей Брикульский. К сожалению, занят я был на учениях – проверках, да так плотно, что не смог поехать на похороны. Дал указание выделить военный оркестр, да похоронить с почестями.
  Отмучилась мятежная душа ещё одного бойца, отошла в мир иной. Думаю, что там её приняли и поняли свои, души таких же ребят, которые были с ним в одном строю слева или справа, но которым не повезло (или повезло?) уйти раньше.
   Помянем, вспомним и помнить будем их. Мир нам, живущим за них!